baduser

Не взлетит

2007-07-13T14:27:32Z

В полупростуженном состоянии, усугубляющем вечер пятницы, рисуются странные вещи.

Правильное ралли

2007-06-23T15:04:21Z

В городе, друзья, вот прямо сейчас, проходит т.н. "женское ралли на классических автомобилях". Несмотря на громоздкое название, достаточно милое и живое мероприятие.

Начинается с того, что все собирают на парковке возле Новинского пассажа свои ретро-холодильники.
Этот вот, например, когда-то произвели в Великобритании.

Вот другой, поскромнее, но с Элвисом.

Количество отражающих поверхностей, в итоге, зашкаливает.

Впоследствии в холодильники погружаются прекрасные участницы, и отправляются в нелегкий путь, сопровождаемые скрежетом старых заслуженных механических коробок.

Как только станет менее лень, выложу еще фотографий с автокрасотами.

Стамбул

2007-04-18T19:43:27Z

Слонек тут выложил осла с принцевых островов, и меня обуяла неистовая зависть.

Лвадетель Чувчтв

2005-12-11T15:55:19Z

Синие можно было достать всегда, розовые были довольно редки, а о салатовых, кажется, уже давно все позабыли.
Тима тихонечко сидела за ширмой – пахло пылью и сыростью, что за сочетание – и старалась не чихнуть. В щель были видны: торговая стойка, склянки, хлам, полки с разноцветными шарами, Лвадетель и посетитель. Посетитель неловко топтался и гнусаво спрашивал, Лвадетель лениво отвечал.
– А что сирэневые? – Именно так, сирэневые, безо всяких намеков на корректное произношение. – Сирэневые для чего?

– Как же. Известно. Чувство языка. Абсолютное чувство языка. Предельное, если хотите.
– Ах. Вот ведь. А почему бы и нет. И что же, помогает?
– Вы знаете, да. – Лвадетель склонился к уху посетителя и продолжил, даже слегка заговорщицки. – Особенно если растворить в полулитре Сент-Эмилиона.
– Но ведь полулитр Сент-Эмилиона и сам по себе… Разве нет?
– Именно так, – подтвердил Лвадетель совсем шепотом – совершенно верно. – И с удовлетворенным видом откинулся на спинку своего жутко антикварного кресла.
Странный посетитель. Завернут в какую-то серо-войлочную хламиду, запорошен снегом, только нос торчит из-под капюшона. Странный посетитель. И вряд ли он за сиреневыми, вряд ли, такие за сиреневыми не приходят. Такие приходят за чем посерьезней.
– Хм-хм-хм, – нараспев произнёс посетитель, и вдруг, вперившись взглядом во лвадетелеву клетчатую жилетку, робко выдохнул, – а салатовые?
– Салатовые? – Лвадетель как будто сомневался в искренности стоящего перед ним. – Салатовые, да? Была одна где-то. Вроде бы была одна. Последняя.
У Тимы перехватило дыхание.
– Я бы взглянул. Можно? Я бы взглянул.
– Безусловно. Тима! – крикнул Лвадетель на весь магазин. – Салатовую принеси, будь любезна.
У Тимы перехватило дыхание совсем. Она отползла в коридор, пискнула оттуда «секундочку, Лвадетель», и кубарем покатилась в кладовку. Там, уже вовсе ничего не соображая, втиснулась в своё клетчатое пальтишко, вытащила из тайника несколько накопленных монет и неделю назад стащенную салатовую, и, окинув кладовку прощальным взглядом, через черный вход вылетела на мороз.
В небе парил мягкий декабрьский снег; снежинки ложились на лицо и тотчас превращались в крупные прохладные капли, поэтому всякая необходимость плакать отпадала. Тима положила монеты в карман, посмотрела еще разочек на салатовую, и запихнула ее за щеку. Салатовая с приятным постукиванием прокатилась по зубам, и кисло-сладким растеклась во рту.
Тима втянула воздуха со снежинками, глоток побольше, и быстро засеменила по узкой портовой улице.

Услышав хлопок двери, Лвадетель, наконец, улыбнулся, и как-то обмяк.
– Спасибо, Магнус. Я знал, что ты меня выручишь.
– Да что ты, что ты, не стоит. – Посетитель сбросил капюшон с густой седой шевелюры. – Думаешь, у нее всё получится?
– Конечно. Я же точно так же убегал из этого магазина, Магнус. И у меня получилось.
Лвадетель взял со стойки прейскурант, и, привычно бубня, пробежал глазами список: «синие – прекрасного, смоляные – благодарности, розовые – одиночества». Напротив последнего пункта – «салатовые – чувство безграничной свободы» – он коряво вывел «нет в продаже».
– Ну, дай-то Бог, Лвадетель. Пойду.
В дверях Магнус обернулся, и с легкой обидой в голосе произнес:
– Но ведь это была последняя салатовая.
Лвадетель ответил укоризненным взглядом поверх очков:
– Магнус, я тебя знаю полмиллиарда лет. Ты же не хуже меня понимаешь, что эти разноцветные шарики не играют абсолютно никакой роли. Будь добр, поверни там табличку так, чтобы снаружи это выглядело как «обед».

Люциперь

2005-11-16T20:51:46Z

Посвящается, с нескончаемой благодарностью. )

Во втором антракте я всё-таки отключился. На мгновение буквально закрыл глаза, и сразу провалился в короткий содержательный сон, с какими-то барабанами, семечками и пластмассовой ракетой. Разбудили шумное шуршание и полузнакомый пряный запах – оказалось, кулисы подняли, и пустили дым. Дымочек.
На сцене, на немыслимой декорации, изображавшей, вероятно, крышу дома, сидели двое – девушка и мужчина в возрасте. Мягко говоря, их вид не соответствовал даже самому прогрессивному прочтению «Дяди Вани»: девушка была обряжена в костюм не то вороны, не то утки, как будто позаимствованный из драмкружка дворца пионеров, мужчина щеголял черным плащом с алой подкладкой и вертел в руках пошлую трость с черепом.
– Я – Люциперь, гроза невинных, – обратился он к своей соседке с неспрошенным разъяснением. – Мне предназначено судьбой, ноздрёй паров вдыхая винных, поникнув буйной головой…
Нет, это точно был уже не «Дядя Ваня».
Я поозирался по сторонам, но не увидел ни в лицах, ни в позах окружающих и капли посетившего меня удивления; все, затаив дыхание, упивались этим псевдоготическим маразмом, позабыв, вероятно, прелести русской классики.
Между тем, Люциперь вещал ямбом, вороноутка не то внимала, не то погрузилась в транс. Мне стало совсем не по себе, и я тихонько выбрался из зала.
В холле пылали хрусталем люстры; черно-белые фотографий на стенах изображали задумчивых актеров и актрисс разной степени таланта и живости, гигантское зеркало над лестницей отражало мои умопомрачительно начищенные ботинки. Захотелось вместо осточертевшего спектакля сесть, где поуютней, и выпить глинтвейну; от этой идеи стало гораздо веселей.
Гардеробщица – как и положено, до крайности умудренная, интеллигентная и аккуратная – оторвалась от лежавшего перед ней нереального какого-то фолианта, и недоуменно-приветливо улыбнулась:
– Надоело, милый?
Подобное обращение смирило меня с действительностью окончательно, и я улыбнулся в ответ:
– Да, знаете. Какая-то поразительная ересь началась. Смесь Маяковского и Лавкрафта, а не Чехов, – зачем-то приплел я. Видимо, под впечатлением от фолианта.
– А знаете, мне Владимир Владимирович когда-то стихи посвятил. Я еще была совсем ребенок, – она взяла у меня с ладони сухими и мягкими пальцами номерок, и повлеклась к вешалкам.
Поразительно, сколько же ей лет?
– Стихотворение «Я». Точнее, та часть, которая называется «Несколько слов обо мне самом», – закончила дама, протягивая пальто.
Несколько рассеянно, всё ещё размышляя о возрасте почтенной гардеробщицы, я пробормотал «неужели», залез в пальто и обматался шарфом.
– Всего доброго, и спасибо.
– Всего хорошего, милый.
Только пройдя несколько метров в направлении любимой кофейни, я вспомнил эти стихи. «Люблю смотреть, как умирают дети», кажется, первая строфа. Однако, славное посвященьице. Закурить бы.
Первая затяжка хрустом снега отозвалась в ушах. «Сааайленс из секкси», в такт промычал я, навстречу двум юным спешащим барышням. «Из нот секси эт ол», донеслось в ответ строго, уже из-за плеча. Оооукей.
Необыкновенная какая концентрация странностей. Коллекционная концентрация. Эпическая. Может, это я просто умер, настигнут в буфете недоброжелательским бутербродом с отравленною икрою, и это радует меня мой галлюцинирующий напоследок мозг? Ну, даже если и так, кажется, вокруг всё ещё достаточно весело. Глинтвейну мне.
В кофейне было непривычно пусто, я уселся за столик на любимом возвышении возле окна, и принялся обозревать снующих за стойкой бариста.
– Добрый вечер, меню, или закажете сразу? – официантка знакомая, и явно помнит меня, что приятно. – И, еще, вы знаете, вас к телефону.
Кажется, я не в Париже пятидесятых, к какому, к черту, телефону?
– Вы уверены? Меня?
– Абсолютно. Вас очень подробно описали.
– Хо, сегодняшний уровень бреда превышает уже все возможные пределы. Ну что же, идемте, куда у вас тут?
Она проводит меня в какое-то большое подсобное помещение, наполненное запахом кофе, и указывает на потертую рыжую дверь. Не оборачиваясь, я повинуюсь ее жесту. За дверью обнаруживается длинный, довольно темный коридор с хаотично разбросанными по стенам нишами, выход загорожен темной портьерой, за которой угадывается свет.
Решив отныне и навсегда уже ни о чем не рассуждать, я шагаю вперед.
Из одной из ниш мне протягивают какую-то деревянную палку, из другой чьи-то руки накидывают мне на плечи тяжелое и длинное; наконец, я достигаю конца коридора и, отодвинув ткань, выхожу на сцену.
Зал полон, я невольно ищу глазами место, которое недавно покинул, и обнаруживаю занявшего его ребенка лет пяти; даже отсюда видны его распахнутые удивленно и ожидающе глаза. Кто же тебя пустил сюда, маленький? Ну да ладно.
Я сажусь рядом с девушкой в костюме не то вороны, не то утки, у нее симпатичное лицо и фантастические глаза, и начинаю:
– Я – Люциперь, гроза невинных, – Боже, я ведь не знаю слов, значит, импровизировать. – Мне предназначено судьбой, ноздрёй паров вдыхая винных, поникнув буйной головой…
Всё. Дальше своё. Я встаю, отбрасываю постылую трость, и, переполняемый животным, бесконечным, неконтролируемым счастьем, начинаю играть.

Тоф

2005-10-31T12:16:36Z

Холодным ноябрьским вечером, когда родился Вадим Домреми – перед низменными схватками, навсегда вознесшимися над безразличием и отвагой, – незаметно для неё с деревянных кольев в тупике Беззакония сняли старые отвратительные лёгкие курильщиков; ей было радостно – она чувствовала, что спокойная и крошечная бесконечность еще находится в Вадиме, и что постоянство замыкает очередной цикл.

Меркуцио

2005-10-28T10:47:17Z

Заинтересовало, в том числе, влияние переводчика на восприятие текста читателем. И вот.
Ромео и Джульета, какой-то там акт, какая-то там сцена, Тибальт из-под руки Ромео смертельно ранит Меркуцио, Бенволио уводит раненого; вскоре вернувшись, сообщает:

Бенвольо

Ромео, наш Меркуцио угас.
Его бесстрашный дух вознесся к небу,
С презреньем отвернувшись от земли.

Это Пастернак. Или.

Бенволио

Ромео, смелый наш Меркуцио умер.
Вознесся к небу благородный дух,
Презревший слишком рано эту землю.

Это Щепкина-Куперник.

Пастернак поживее, на мой вкус, но самое любопытное впереди, в ответе Ромео.
Щепкина-Куперник:

Ромео

О черный день! Он лишь начало бед!
Придут за ним еще другие вслед.

"О черный день!", вполне адекватная реакция на смерть ближайшего друга, пожалуй.

Теперь Пастернак:

Ромео

Недобрый день! Одно убийство это -
Грядущего недобрая примета.

"Недобрый день!", тут уже больше тревожного ожидания, чем горечи утраты, нет?

Вроде бы разница в плёвой несколькословной фразе. А результат – два принципиально разных Ромео.

btw, в оригинале – "This day's black fate..."

Памятник

2005-10-24T20:27:37Z

Неподалеку от Москвы есть участок железной дороги, который не соединяет между собой никаких заметных объектов. Полотно выходит из небольшого болотца, и, попетляв несколько километров по оврагам, упирается в гнилой дуб.
Предполагают, что полотно могло использоваться для тренировки партизан и диверсионных групп, а также обкатки бронепоездов; но тот факт, что доступ к дороге никак и никогда не был ограничен, делает эту гипотезу крайне сомнительной.
Гораздо более вероятно, что это неуместное индустриальное вкрапление в природу – случайный памятник Толстому, Льву Николаевичу. Такой же, как раздавленный в черной пепельнице окурок без фильтра – Сержу Гинзбуру, а мартовское распахнутое окно – Сальвадору Дали.
Наверняка же всех награждают за созданное, правда, не всегда понятно, чем именно.

Лео

2005-10-17T22:11:56Z

Я узнал о Лео случайно. Девушка, сидевшая рядом в метро, читала потрепанную распечатку, определенно сделанную еще на каком-нибудь Ундервуде. Мои любопытство (и страсть к вещам с явными признаками времени) заставили вглядеться в строки; то, что успел зацепить глаз, надолго запомнилось.
«Правда, происшедшее крайне неблагоприятно сказались на слухе несчастной, – прочитал я, – различавшей с тех пор лишь крайне резкие и громкие звуки, но именно этому грустному обстоятельству мы обязаны открытием фантастического таланта Элеоноры.

Один из наблюдавших ее докторов всерьез увлекался музыкой. Впервые услыхав тихую, искаженную глухотою речь девушки, он поразился удивительному, ни на что не похожему тембру ее голоса. Не без труда ему удалось уговорить Лео напеть что-нибудь; результат потряс его настолько, что он приложил все усилия, чтобы забрать дарование из клиники к себе домой.
Возникшие кривотолки никак не могли остановить заболевшего девушкой врача – ее пение действовало наподобие сильнейшего наркотика. Для слушателя всё окружающее переставало существовать, кроме струящегося отовсюду Божественного Звука».
Эти куцые, отчетливо переводные, абзацы не произвели на меня особого впечатления – тогда я отнесся к ним как к художественному вымыслу – но, повторюсь, отчего-то засели в памяти.
Несколько позже, роясь, в связи с научной работой, в архивах по плану Макартура, я наткнулся на упоминание «трагедии в Хьюстоне, вызванной необыкновенным талантом певицы, выступавшей под псевдонимом «Лео». Эта привязка к реальности встряхнула мой интерес, заставив забросить на время экономическую чушь и покопаться в таинственном.
За месяцы почти фанатичных изысканий мне удалось собрать лишь жалкие крохи информации, приемлемые скорее для некролога на всеми забытого политика. Тем не менее, я уверен, что знаю сейчас о величайшей певице всех времен больше кого бы то ни было.
Она родилась в каком-то заштатном городишке в Орегоне, ее детство и ранняя юность малоинтересны и никем, насколько мне известно, не описаны. Все скудные хроники начинаются с пятнадцатилетия Элеоноры, побега с заезжим коммивояжером, который, впрочем, быстро избавился от девушки. Вероятно, негодяй бедняжке был действительно небезразличен, поскольку первое документальное свидетельство ее существования – запись в регистрационной книге одной из больниц Портленда, куда ее доставили после попытки самоубийства.
Принятое ей в громадных дозах снотворное и вызвало почти полную атрофию слуха, но также привело к знакомству с доктором Росетти – этот эпизод я когда-то и прочитал в метро.
Тут и началось самое интересное. Лео действительно обладала феноменальным голосом, которым великолепно пользовалась, несмотря на глухоту. Больше того, по единодушному признанию свидетелей ее пения, эффект от него был схож с эффектом от некоторых наркотиков – слушатель испытывал безмерную эйфорию, погружался в ощущение собственной мощи, все его чувства и способности заметно обострялись. Кто-то из исследователей феномена Элеоноры высказал мнение, что дело было в дофамине – впрочем, о приближенности этой догадки к реальности я совершенно не могу судить.
В течение четырех лет Лео выступала на подпольных концертах, которые организовывал доктор Росетти, не только из жажды денег, но и желая вернуть девушке интерес к жизни, пропавший от любовных терзаний и болезни.
Тем временем, благодаря заботливому уходу врача, слух стал постепенно возвращаться к Элеоноре; это и вызвало катастрофу. Во время очередного выступления воздействие собственного чудесного голоса, наконец, сказалось и на ней самой – она слышала себя, и с каждой секундой воспаряла всё выше, голос ее становился все прекрасней, хотя ничего прекрасней уже быть не могло. Ее связки выдержали три часа.
Все присутствовавшие на концерте, включая впервые приглашенного Росетти звукооператора, были выведены из здания в состоянии овощей; Лео погибла, задохнувшись кровью.

Как ко мне попала запись этого последнего концерта – не важно. Я позаботился о том, что сейчас она доступна только в виде распечаток звуковых файлов, открытых текстовым редактором.
Мне очень хочется это услышать, и, пожалуй, я не смогу себя сдержать. Вы бы тоже не смогли.
Ргау.

Полоумный Марк

2005-10-09T20:29:55Z

Беды обители начались с малозначительной беседы между послушником Марком и настоятелем отцом Иосифом, ныне преподобным.
Марк, послушник не самый молодой, но считавшийся самым недалеким, попал в монастырь довольно давно. Происходил он из бедной рыбацкой семьи, что жила в близлежащей деревеньке; когда Марку было семь лет, все родственники его погибли в шторме, Марк же, бывший также на лодке, каким-то чудом спасся. В монастырь его привели соседи, рассудив, что это единственная возможность ребенку остаться в живых; в монастыре он с той поры и рос.

Был он замкнут, что связывали с пережитой им трагедией, говорил мало и невпопад, выучившись сносно читать (даже на латыни), часами просиживал в монастырской библиотеке; задавал старшей братии странные мировоззренческие вопросы, отчего многие старались его избегать. Но, конечно, не отец Иосиф, небезуспешно подававший окружающим пример долготерпения и милосердия.
На этот раз, впрочем, вопрос был невинен и хорошо знаком старому настоятелю.
«Отец Иосиф, где находится Бог?», вопросил несчастный дурачок, глядя на священника с ожиданием и надеждой. «Повсюду, сын мой, повсюду вокруг Господь наш. Куда ни кинь взгляд. Он разлит вокруг нас всех в благодати и бесконечной милости своей».
Видно было, что ответ настоятеля безмерно потряс послушника – он неуверенно и как-то кособоко кивнул, и, ни слова не говоря, заторопился прочь. Отец Иосиф с удовлетворением и легкой, прости Господи, гордостью, посмотрел полудурку вслед – он был убежден, что емкое слово его отозвалось в душе послушника.
Следующий день принес в обитель новость небывалую и тревожную. На рыночной площади городка, снабжавшего монастырь всем необходимым, собрались простолюдины на еретическую проповедь. Проповедовал Марк. Когда братия во главе с настоятелем чинно прибыла в город, полоумный уже вещал, чернь внимала.
«Разлит», с неподдельной дрожью в голосе повторял послушник собравшимся.
«Разлит вокруг нас, повсеместно и неблагодарно, расплескан, развеян, растащен. Повсюду части его, повсюду его крупицы, в тебе, Лука, и в горшках, что ты лепишь. В тебе, Анна, и в козах, что ты растишь. В каждом камне и в каждой песчинке, в каждой змее и в каждой птице, повсюду, повсюду, повсюду».
Марк закрыл лицо руками, и в голос зарыдал. Те, на кого он указал, старательно избегали взглядов окружающих. Не меняя своей мучительной позы, сквозь слёзы, послушник продолжил: «Кто разлил Бога? Кто продолжает его разливать? Кто? Кто в том виновен?».
Он оторвал ладони от мокрых красных глаз, и, внезапно возвысив голос, воскликнул: «Вы виновны! Я виновен! Но более всех – они виновны!», он указал на монахов сжатым кулаком. «Книгочеи, лживые умники! Вы знаете всё, но не спасаете Его, только взращиваете Его боль и скорбь своими деяниями, снова и снова растлеваете Его на множества, множества, множества!» И, издав полный горя вопль, проповедник рухнул в пыль.
Ни один из монахов не успел укрыться в стенах обители – былых наставников, людей неприкосновенных, разорвали в клочья. Отца Иосифа убил лично Марк, силой затолкав ему в глотку крупный камень.
К вечеру чернь опустошила кладовые монастыря; Марк, чье главенство не вызывало ни намека на сопротивление, не препятствовал разбою. Он заперся в бывшей келье настоятеля, несколько часов о чем-то размышлял, потом вышел к народу, и, под восторженные крики, объявил вселенский бунт.
Неделю спустя в город попытались войти два эскадрона кирасир, направленные королем на подавление мятежа; встреченное ими сопротивление было столь велико, что «создалось ощущение, будто противники не простолюдины, а люди благородных кровей, сражающиеся за свою честь», как говорилось в одном из донесений. Войска отступили ожидать подкреплений, город тем временем деловито готовился к тяжелой осаде.
Марк же почти всё время после захвата обители проводил в келье, лишь изредка выходя к людям, чтобы подбодрить их или объявить о каком-либо новом законе, устанавливающемся в их тесной общине. Еще в первые дни бунта он отменил любое производство, вся работа, кроме необходимой для выживания, также была запрещена, и тем не менее что-то смущало, что-то не устраивало его в быте верных последователей.
Наконец, причина нашлась. Донельзя встревоженный, Марк ночь провел в молитве. Наутро, возблагодарив Бога и монастырские стены за пришедшее решение, он вышел к народу, и, вопреки традиции, голосом сухим и формальным, совсем почти не интонируя, объявил новый закон.
Любые стыдные связи, за исключением однополых, отныне были в общине запрещены. Ни одного ребенка впредь не должно было появится на свет. Ослушавшихся ждала смерть.
Час спустя в келью полоумного вождя ворвалась группа бунтовщиков; Марк стоял на коленях в центре комнатушки, и, закрыв глаза, молился.
К нему шагнул горшечник Лука, пробормотал «придурок», и длинным ножом разрезал горло от уха до уха.

Сделка

2005-10-06T07:07:04Z

Конечно, многие вспомнят, каким потрясением для общества явилась прошлогодняя сентябрьская новость о неожиданной и трагической гибели господина Ганелона, чье имя вечно будет служить синонимом безграничного милосердия, подвижничества и благородства. Через неделю примерно после его похорон, собравших добрую (и лучшую) половину города, к нам в контору пришел душеприказчик, уважаемый Франсуа Шварц, и передал нам любопытный краткую записку, найденную среди прочих бумаг покойного. «Обнародуйте это, если посчитаете нужным, я полностью доверяюсь вашей экспертизе в столь непростом решении» – примерно так сформулировал мэтр.
Сегодня мы публикуем этот документ, видит Бог, не в поисках сенсации или скандала; само то, что мы терпели более года, говорит против этой версии. Записка жжет наши сердца, и мы просто не в силах скрывать ее от окружающих.
Далее – без комментариев.

искренно,
Э.и О. Уз,
издатели

«12 сентября.
Завтра наступает срок, установленный самому себе срок, поэтому я пишу это сообщение. Читатели простят мне излишнюю театральность и напыщенность – в последнее время, по причине надвигающихся событий, все источаемые мною слова приобретают вид даже гротескный. Я бы предпочел не писать вовсе, но и одновременно не в силах этого избежать; возможно, подсознательно пытаюсь обмануть грядущую кару, уверясь в литературности произошедшего.
Как известно, благодаря исконному богатству нашей семьи, ни я, ни мои родственники еще долгие годы могут не чувствовать себя ни в чем ущемленными. Вероятно, потому, до тридцати лет я жил никчемной жизнью. Я объездил значительную часть достойных внимания областей мира, поучаствовал в войне и еще нескольких грандиозных проектах, промотал не одно состояние в казино и борделях. Я почти всё видел и почти всё пережил, по крайней мере, из того, что хотел увидеть и пережить.
Не удивительно, что, осознав этот прискорбный факт, я жестоко запил – наркотики никогда всерьез не интересовали меня, алкоголь же напротив, привлекал. Скоро меня стали преследовать галлюцинации – поначалу незначительные и даже не лишенные приятности, позже всё более и более ужасные.
В один из вечеров, до краёв насыщенных странными образами, я сидел в своей библиотеке; по-моему, я даже забился в угол между шкафами от страха и одиночества.
Неожиданно, в библиотеку вошел человек, настолько естественный и обыкновенный, настолько отличный от окружавшего меня помешанного пространства, что я ни на секунду не усомнился в его нереальности. Человек был мне абсолютно незнаком. «Не стоит так травмировать себя, юноша», обратился он ко мне. Я не спорил, у меня не было ни сил, ни желания беседовать с плодом собственного воображения.
«Я вижу, вы слегка не в состоянии, потому перейду сразу к делу», продолжал между тем незнакомец. Он сообщил, что, от имени и по поручению известной мне особы, желал бы приобрести мою бессмертную душу. Ему совершенно ясно, что я многое могу себе позволить, и крайне мало теперь желаю, но, быть может, какая-нибудь плодотворная фантазия? Какой-нибудь невиданный кунштюк?
Его витиеватая речь еще более усилила мое опьянение, и, сам того особо не желая, я, старательно артикулируя, произнес: «непременно хочу делать любых людей счастливыми».
Договор подписали тут же, срок установив, не торгуясь, в тридцать лет. Он оставил мой экземпляр на письменном столе, и, развернувшись, ушел через дверь; я же провалился в пьяное беспамятство.
Надежда на иллюзорность события, возникшая было на следующий день, исчезла, когда я нашел на письменном столе знакомый договор; я тотчас его сжег. Правда, в последствии я несколько раз пытался убедить себя, что сам в небывалом бреду подготовил бумагу, но метаморфоза, произошедшая со мной после, не оставляла от жалкой гипотезы камня на камне.
Единственное, о чем позволяю себе жалеть сейчас – что не попросил включить забвение о происшедшем в дополнительные условия».

Колодец снов

2005-10-04T14:49:13Z

Я нашел свой колодец снов, когда мне было четырнадцать. Дело было так.

Я возвращался с рыбалки, и что-то дернуло меня поехать до тех пор незнакомой дорогой. Некоторое время я колесил по пыли протоптанной посреди овсяного поля тропки, размышляя о том, что июнь чудесная пора, и до конца каникул еще два с половиной месяца, и цепь надо бы всё-таки смазать и подтянуть, и карась что-то в этом году не берет на жмых.
Тропка, между тем, прижалась к краю поля, справа стали мелькать какие-то невнятные березы, за ними угадывалось что-то кирпичное и бывшее; жара заставила меня свернуть в эту рощицу, чтобы остыть в тени и лишний раз полюбоваться на улов.
Березы давали сносную тень, бросив велосипед возле приметного пня и аккуратно положив рядом пакет с карасями, я огляделся. Кирпичное и бывшее оказалось полуразрушенной церквушкой, и всё указывало на наличие поблизости заброшенного погоста, что, впрочем, совершенно не пугало из-за высоко стоящего ослепительного солнца и разнообразно-весело орущих птиц. Место располагало к разведке и последующему сочинению на ее базе нескольких умеренно страшных историй, так что я бодро ломанулся через бузину и волчью ягоду искать подробности.
Через несколько шагов правая нога не встретила под собой привычного сопротивления, хватая воздух и ветки, я накренился в сторону от этой неожиданной пустоты и стал ловить сердце, самовольно подскочившее куда-то в район носоглотки.
Это был колодец, совершенно вросший в землю и потому незаметный, от падения в него меня оградили три сантиметра и несколько прутиков бузины – достаточно шаткое преимущество перед смертью.
Немного придя в себя, я подполз к колодцу и осторожно заглянул внутрь, и, из темноты и сырости, на меня наплыли сны, мои сны.
Я вспомнил все сны, которые видел когда-то. Сны-ощущения, и сны-сюжеты, бесцветные и цветные, короткие и длинные, страшные и радостные; те, что непременно надо вспомнить и те, что надо навсегда забыть. Я лежал возле колодца, а они перемешивались, клубились, вспыхивали внутри, превращая меня из человека в мешок образов; это было настолько отвратительно, безнадежно и нелепо, что я перевалился через край и бросился в колодец.
Полет продолжался недолго – колодец оказался глубиной не более трех метров – и скоро я обнаружил себя лежащим в гадостного вида и консистенции глине, покрывавшей дно. Не знаю, как мне удалось избежать серьезных повреждений, вероятно, тут сыграла свою роль всепоглощающая отрешенность, с которой я стремился вниз. Я перевернулся на спину и посмотрел на ровный светящийся голубой круг, оставшийся от знакомого мне неба; поверьте, это было самое тоскливое зрелище в мире.
Меня нашли и вытащили на следующее утро, связанные с этим спасением сцены очевидны и не требуют описания. Дома, когда я сдирал с себя вымазанную в грязи одежду, в одном из карманов обнаружился никогда не клавшийся туда спичечный коробок, в нём лежала свернутая в рулончик вырезанная из книги или газеты строка: «всё впереди».
Сны забылись недели через две; колодец зарыли на следующий год, во время ремонта церкви. Рулончик в спичечном коробке (который я храню до сих пор), оказалось, подбросила мне какая-то уже забытая дачная подруга, тайно в меня влюбленная, как я сейчас подозреваю. А может, она просто была слегка не в себе.

Незачем

2005-09-30T13:12:34Z

Семнадцатого января тысяча девятьсот восемьдесят второго города в отделение психиатрии одной из хабаровских городских больниц поступил мужчина. Поступил из вытрезвителя, оттого, что милиция не знала, куда еще его сдать. Мужчина молчал и вёл себя тихо и даже кротко, поглядывая вокруг с любопытством слегка слезящимися глазами.

Странное проявлялось, только кто-либо пытался с ним заговорить – при первых же словах, обращенных к нему, мужчина кардинально менялся, приобретал вид уверенный и даже где-то властный, простирал к говорившему правую руку открытой ладонью, и произносил четко и внятно: «незачем». Никаких иных слов или звуков от него добиться не удавалось. Документов при пациенте найдено не было, и его окрестили «Незачем».
Психиатрическое отделение на тот момент почти пустовало, так что Незачема поместили в отдельный блок. Случай явно был неординарный, и пациентом сразу с большим энтузиазмом занялся главный врач отделения, профессор психиатрии С.
Постепенно, он настолько увлекся случаем, что посвящал всё свое время Незачему, говорил с коллегами только об особенностях психики этого, как он утверждал, «атипичного аутиста», и почти перестал бывать дома. Коллеги стали даже избегать С., особенно после прискорбной стычки между профессором и подрабатывавшем санитаром аспирантом-философом, высказавшем (с изрядным, впрочем, юмором), идею, что Незачем вовсе не душевнобольной, а просто просветленный даос.
А четвертого февраля того же года, один из докторов отделения ворвался в кабинет главного врача, намереваясь поделиться найденным упоминанием об аналогичном случае (больной жил в начале века в Ирландии, и произносил лишь слово «whatever»). Находясь в легкой ажитации от этого случайного открытия, он не сразу заметил, что его пылкая речь вызывает у С. реакцию неадекватную и страшную – профессор как бы отгораживался от непрошенного гостя правой ладонью, тихо и строго повторяя «незачем».
В течение дня те же симптомы выявились у одной из сиделок и у аспиранта-философа. В возникшей вслед за этим панике, кто-то из персонала догадался сделать единственно верный звонок; в пять часов вечера к зданию больницы подъехали два пустых пазика и две одинаковые серые волги. Из волг, на ходу засовывая беруши, выгрузились молодые жизнерадостные люди, и через тридцать минут здание психиатрического отделения опустело, а на двери и в окнах повисли одинаковые тоскливые таблички «ремонт».

Манускрипт о Камне

2005-09-29T08:16:54Z

Этот странный манускрипт, авторство которого более чем спорно, попал в руки пражского теолога Алоиза Крапки в 1402 году. Суть манускрипта сводилась к следующему. В Тавриде, неподалеку от Херсонеса, есть мыс, поражающий приближающихся с моря своей каменной неприступностью, а пеших путников – напротив, умиротворяющей зеленью трав. Мыс увенчан небольшим камнем, высотой не более чем с невысокого человека. Утверждается, что любой, севший на этот камень, тотчас обращается в известняковый столп, а к ближайшему рассвету вовсе растворяется в окружающем. Также утверждается, что за время пребывания в известняке, человек познает досконально Бога, Вселенную и Себя. Оттого, камень долгие века притягивает множество паломников, норовящих познать и умереть.

Алоиз, будучи ещё довольно молодым и горячим человеком, прервал преподавание в Университете, и отправился на поиски Камня. Цель его, согласно сохранившимся свидетельствам, была отлична от цели большинства паломников – он намеревался узнать причину существования Камня.
Путешествие совершилось удивительно легко – Генуя, попутный купеческий корабль, Таврида. В Херсонесе первые же расспросы Алоиза о Камне дали ему исчерпывающую информацию – Камень почитался чем-то вроде небольшой местной достопримечательности. Больше того, Алоизу порекомендовали философски настроенного юношу (назвавшегося Леонидасом), намеревавшегося посредством Камня умертвить себя ввиду несчастной любви.
Алоиз, воодушевленный широкими возможностями для эксперимента, убедил юношу не медлить, и ближайшим вечером теолог и самоубийца пришли на мыс. Леонидас, молчавший всю дорогу, также бессловесно сел на Камень, и обратился в известняк. Эта ожидаемая, но оттого не менее загадочная метаморфоза настолько потрясла Алоиза, что он на мгновение потерял сознание, а когда пришел в себя, обнаружил рядом с Камнем согбенную старушку, скатывавшую известняковые останки юноши к морю.
Прежде, чем Алоиз успел остановить ее, старушка столкнула столп в воду, повернулась к теологу, произнесла на чистом чешском языке «всё ложь, ступай домой», и удалилась. Теолог бросил помутненный взгляд за обрыв, на волны, смутно различил в них сотни и сотни расколотых, источенных водой и временем известняковых столпов, и вернулся в город.
Позже, Алоиз утвердился в мысли, что увиденная им старушка и была Бог, несколько лет искал ее по всей Тавриде а потом и в Европе, развил учение из единственной услышанной от нее фразы, был объявлен ересиархом и сожжен в Пуатье в 1415 году.

baduser @ 2005-09-26T11:04:00

2005-09-26T07:13:38Z

Каждый вечер, когда солнце спускается к горизонту, я карабкаюсь на холм. Я не наслаждаюсь зрелищем закатного солнца, нет. Наоборот, я поворачиваюсь к нему спиной, и разглядываю камни, сосны и мох, покрывающие верхушку холма. Конечно, в этом есть какой-то неуклюжий вызов, желание казаться самому себе оригинальнее, чем есть на самом деле. И в то же время – в закатном свете камни, сосны и мох чудо как хороши.
В момент, когда становится совсем темно, я зажигаю свой старый керосиновый фонарь – тот самый, что нашел зимой на чердаке, и осторожно спускаюсь к дому. Осторожно – потому что однажды я чуть не сломал шею на этом привычном как жизнь спуске, сильно напугавшись, но, взамен, поняв, что самые привычные вещи – самые опасные.
Я никогда не оборачиваюсь, потому что боюсь, что обернуться является синонимом проститься навсегда.
Дома я кормлю кота и ложусь спать.
Это предночное действо и есть моя внутренняя свобода, смысл моей скромной жизни, понимаете?
Точнее, уже не есть. Неделю назад солнце перестало закатываться. Вот я и думаю, может, начать собирать марки?

baduser @ 2004-06-01T19:34:00

2004-06-01T15:41:48Z

=> Akme

Такие хорошие люди окружали его – порой, плакать хотелось от умиления, а порой он и не верил, что они настоящие. Так, игра ума, будь она неладна.
Воот. Но самое-то удивительное как раз другое. Как раз удивительное самое – то, что он всё равно хотел от них сбежать, притом навсегда. Каждое утро просыпался, и думал: «Ну всё, пока!». Или, скажем: «Вот, именно сегодня – точно!». Ничего не получалось, конечно – стоит ли даже об этом говорить?
Он часто вспоминал, как сидючи на высокой какой-то безымянной горе, вдали от всех, долго-долго чувствовал себя счастливым, свободным и нужным. Долго сидел – может, полчаса, а может и неделю – счастье и время в одной голове не уживаются, известно. И странное, потом уже он это понял, странное сопровождало его. Их вроде бы всех вокруг вовсе не было – ну посмотрите, несколько фраз назад это подробно так, досконально описано. А он в тот момент был уверен, что они все как раз – рукой подать, даже ближе.
Потом, когда вернулся в город (боги, боги, дайте забыть то мучительное возвращение!), спрашивал их, тормошил, мол, не являлся ли его небренный призрак, не молчал ли рядом тихий, спокойный, строгий? Нет, отвечали все, а самые прямолинейные еще и смотрели как на идиота.
Так вот и позабыл он об этом своем мистическом опыте – так по научному можно назвать. Иногда только, перед сном проскакивало что-то, неуловимое. Да он ловить и не пытался – дудки, взрослый человек.

Летние воробьи

2003-09-02T14:00:07Z

Меня тут спросили про летних воробьев. Так вот, летние воробьи - это прелестно. Они достаточно невелики, многочисленны, умеренно шумны, летучи и хлебосольны. Сколько бы летних воробьев ни собралось, никто не осмелится назвать их толпу - стаей. Это уже хороший знак.
Летний воробей легко помещается в карман.
Летний воробей нестрашен в гневе.
Летний воробей никогда ни на чем не настаивает.
У летнего воробья пружинящая походка советского физкультурника.
Летний воробей с видимым удовольствием купается в пыли, и вовсе не кичится при этом своей оригинальностью.
Уважайте летних воробьев, они ответят вам взаимностью.